Почти божественное вмешательство

Особые ситуации требуют особых решений. Полковник Штелер не мог и предположить, что ему придется опуститься до обмана солдат и собственноручно размахивать лопатой, выкапывая заградительный ров в мокрой земле. Тем не менее и то и другое действа ему довольно хорошо удались. Абсурдная небылица про нападение на Денборг племен маковов, вступивших в сговор с филанийцами, не вызвала подозрений ни у солдат, ни у офицеров, хотя сам комендант никак не мог понять почему. В последние годы дикари вели себя мирно и были настолько «вовне» грязных делишек цивилизованных людей, что его рассказ о нападении на Денборг и предшествующем заключении союза казался столь же нелепым, как легенды о добром вампире, не пьющем кровь, или о честном казначее, живущем исключительно на одно жалованье. Однако выдумка сработала и немного успокоила солдат, уже начавших тревожно шептаться по углам, обсуждая, где же застряли полки из Денборга и почему на водной глади озер не видно ни одной лодки, ни одного плота.

Укрепить боевой дух было важно, но, вооружившись одним лишь настроем, еще не удавалось выиграть ни одного сражения, поэтому от вопросов общего плана экстренно собравшемуся военному совету пришлось перейти к решению довольно сложных насущных задач. Анри, так и оставивший за собой руководство войсками (впрочем, полковник и не думал оспаривать его права командовать неполными четырьмя сотнями смертников), резонно подметил, что доставшийся им от врага в качестве трофея форт хорошо защищал водный рубеж, но совершенно неприспособлен для отражения серьезной атаки со стороны поля в тылу.

Фланговые удары из леса были не страшны. Герканцы легко бы смогли защитить позиции под прикрытием стен укрепления. Лес был хорош тем, что среди деревьев невозможно разместить артиллерию, а вот открытое пространство поля представляло реальную угрозу, тем более что у филанийцев явно было гораздо больше орудий и они были куда дальнобойней жалких развалюх, из которых состояла единственная уцелевшая батарея. К тому же стены пограничного форта оказались слабы и не смогли бы выдержать вес орудий.

Полковник Штелер предложил разобрать участок стены, сложить настил из бревен, укрепить его, а затем разместить на самодельной площадке орудия, однако у Шриттвиннера нашлось куда более экстравагантное и действенное решение. Батарею из семи орудий разместили не на, а перед стенами форта, таким образом, искусственно увеличив дальность огня. К счастью, длинноствольные мушкеты, оставленные впопыхах бежавшими филанийцами, простреливали все поле до самой опушки видневшегося на горизонте леса. Конечно, расчеты орудий оказались не защищены и погибли бы при первой же удачной кавалерийской атаке, но иногда полководцу приходится усиливать один участок обороны за счет ослабления другого. Анри и не спорил, что его план далеко не идеален, но он более походил на план, нежели все те сумбурные мысли, иногда озвученные вслух, что вертелись в голове у Штелера, Мартина и двух майоров-командиров недоукомплектованных полков.



Оставив на стенах лишь с десяток часовых, все до единого, невзирая на чины, защитники форта взялись за лопаты и бревна. Сначала был вырыт ров, точнее, небольшая траншея, идущая дугой перед будущей позицией батареи. Землю ссыпали в большие кучи, а десяток специально выделенных солдат разравнивали и утрамбовывали их сапогами. Затем большая часть пехотинцев занялась перетаскиванием бревен, которые аккуратно укладывались на искусственную возвышенность, а полсотни бойцов под личным руководством полковника Штелера взялись за топоры.

Изготавливать колья было непросто, тем более что попадавшаяся под руку древесина была или слишком толстой, или чересчур гнилой, но тем не менее работа шла. Через полчаса непрерывного стука топорами заградительная траншея перед батареей ощетинилась остро заточенными кольями, смотревшими в сторону, откуда могла начать наступление вражеская кавалерия.

— Ну вот почти и все, полковник, — послышался за спиной втыкавшего последний кол в землю Штелера до боли в селезенке знакомый голос Анри, — осталось только орудия на настил закатить да траншею сверху молоденькими деревцами прикрыть, но не волнуйся, отдохни, я уже отдал распоряжение!

— Еще бы насыпи защитные сделать, — с ног до головы облепленный липкой грязью полковник повернулся к лжемайору чумазым лицом и несказанно поразил моррона наличием дурных манер, то есть, говоря по-простому, смачно сплюнул на землю и вытер пальцем мокроту из носа.



«Прогресс налицо, тыловая крыса, только и знавшая, как харчи казенные воровать да гроши солдатские присваивать, на глазах превращается в залихватского вояку. Что на белом свете творится?!» — подумал Шриттвиннер, но вслух ничего не сказал, лишь отрицательно покачал головой.

— Ну, что ты башкой мотаешь?! — почти выкрикнул вошедший в раж боевой подготовки комендант. — Что будет, если они по артиллеристам стрелять начнут из тех же самых длинноствольных мушкетов?! Положат же всех!

— Нет, не начнут, — покачал головой уверенный на все сто процентов Шриттвиннер. — Долгая огневая подготовка перед штурмом — не филанийская тактика. Увидев орудия в поле, они сразу пустят в бой кавалерию, вот увидишь! К тому же нам всем и отдохнуть чуток не грех. Уж полдень миновал, враг вот-вот подойдет, а перед боем, как известно, нужно выспаться.

Анри повернулся к замарашке-полковнику спиной и пошел прочь, но тут его остановил громкий окрик Штелера:

— Слышь, майор! — воинское звание прозвучало с интонацией «самозванец». — Я здесь останусь, батареей командовать буду!

— Смотри, полковник, это самый опасный участок, а ты сегодня уже отличился, уже не сплоховал. Может быть, все-таки другого офицера за себя оставишь?

— Не-а, — вдруг рассмеялся заметно повеселевший Штелер, — чем раньше, тем лучше, к чему долго мучиться?!

Анри Фламер, одетый в мундир герканского офицера, понял смысл произнесенных полковником слов и лишь кивнул в знак согласия. Почему-то его вдруг стала мучить давно уже спавшая летаргическим сном совесть. «А может, Живчик в чем-то был прав? Мы не должны шагать по трупам ради великого грядущего всего человечества. Нужно думать не только о будущем, но и о настоящем. Так глупо сегодня сеять смерть в надежде завтра пожать богатый урожай жизни…»

* * *

Как ни горько было Штелеру признать, но мужлан-майор не только проявил завидные навыки полководца, но и был абсолютно прав насчет тактики ведения войны противником. Около трех часов дня на опушке леса за полем появились филанийские войска. Спесивый самодур-генерал решил ослушаться приказа маркиза Вуянэ и повел свои части на неприятеля. Командовавший ополчением Аке пытался оспорить опрометчиво принятое решение, но надменный генерал не стал слушать какого-то низкородного простолюдина, хоть у того на груди и сиял знак главного старшины охотничьего ополчения. Переубедить командующего колониальной армией мог лишь сам маркиз, который, к сожалению, остался в Марсоле. Филанийские войска выступили к северной границе, и перед Аке, известным среди морронов под кличкой «Лохмач», встал сложный выбор: остаться в походном лагере, лишь послав гонца к маркизу, или позволить горе-полководцу загубить войска бездарным командованием. Мысленно наградив упрямца в генеральских эполетах всеми известными ему ругательствами и возведя его в чин «бешеный борончур», Аке отдал приказ охотникам следовать за войсками.

Комендант гердосского гарнизона, естественно, не знал, какие интриги плелись в столице филанийской колонии, он знал лишь то, что видели его глаза, а они видели несколько сотен всадников под развевающимися знаменами, быстро гнавших коней в их сторону. Не стоит и описывать ощущения, возникающие у любого человека, когда он видит огромный отряд закованных в броню всадников, с громким гулом победного клича мчащихся прямо на его позицию. Море стали, море конских морд, красно-синих мундиров и множества пик, каждая из которых, как казалось полковнику, была нацелена прямехонько в его исхудавшее за последние дни пузо.

«А ведь лжемайор оказался и в этом прав. Филанийцы прямо с марша пустили на нас кавалерию. Сволочь он изрядная, но умница!» — подумал белый как полотно полковник, медленно поднимая вверх правую руку.

— Приготовиться, зажечь факелы! — прокатился эхом по позиции приказ коменданта, озвученный артиллерийским офицером.

Море стали и смерти быстро приближалось грозной волной. Уже слышался громкий сап коней и предвещавший беду лязг доспехов. В глазах большинства солдат, за исключением лишь нескольких ветеранов, была паника.

«Еще рановато, но если промедлю, мои орлы побегут», — подумал полковник и резко опустил руку вниз.

— Поджигай! — прозвучала команда, а уже в следующий миг все остальные звуки заглушил адский грохот.

В густых клубах порохового дыма Штелер не видел, насколько был успешным залп, но точно знал, что море смерти замедлило бег. Рука коменданта снова взмыла вверх, но на этот раз лишь дала отмашку и тут же опустилась.

— Заряжай! Беглый огонь! — пронесся по батарее новый приказ.

Комендант понял, что им уже не успеть выстрелить залпом, и поэтому разрешил канонирам стрелять по собственному усмотрению. Кто успеет — молодец, кто промедлит — значит, промедлит. Пять из семи орудий успели выстрелить еще один раз, а затем изрядно поредевшая филанийская конница достигла позиций батареи.

Неимоверно быстро для своей комплекции полковник вскарабкался на орудийный лафет и отразил мечом удар наскочившего на него кавалериста. Сталь подвела, сломалась, хотя и спасла голову офицера от мощного удара палаша. Недолго думая Штелер схватил брошенный канониром шомпол и столкнул им всадника с лошади. Тучный комендант хотел вскочить в седло, но в этот миг его спину пронзила острая боль, а на ухо закапало что-то липкое и теплое. «Ну вот и все, так оно и случилось: быстро и почти безболезненно… отмучился», — успел подумать полковник Штелер, его глаза закрылись, а окружающий мир погрузился в какофонию отдаленных, чуждых звуков.

К несчастью, защитники форта не смогли прийти на помощь товарищам, вступившим в недолгую рукопашную схватку с кавалеристами. Проказник-ветер подул в их сторону, делая невозможным залп. Никому из герканцев не хотелось случайно попасть в своих, и они впервые за годы службы ослушались приказов командиров, не открыли огонь.

Лошади хоть и прыгают высоко, но ни одному скакуну не дано перепрыгнуть через стену форта. Из медленно развеивающихся клубов порохового дыма донесся зов походной трубы. Филанийский трубач просигналил отступление и умолк. Когда дымовая завеса окончательно рассеялась, то глазам защитников форта предстали спины скачущих обратно к лесу кавалеристов и заваленная порубленными трупами батарея. Но все равно, несмотря на страх, на горечь потери, над стенами форта пронесся раскатистый победный клич, которому подпевал салют из нескольких сотен мушкетов, направленных не в воздух, а в спины не успевшего удалиться на безопасное расстояние врага. Артиллеристы храбро сражались и погибли недаром, враг лишился доброй половины своей кавалерии и еще сейчас нес потери, скакавшие обратно к лесу всадники падали один за другим.

— Вот говорил же я толстячку Штелеру! — обрадованно заявил Анри, наблюдая за ходом сражения через подзорную трубу. — Филанийцы дураки, как орудия в чистом поле увидят, так и пускают на них кавалерию! Нет бы подумать над обходными маневрами или хотя бы сперва орудийную перестрелку устроить. Ты только глянь, сколько трупов в красно-синем! Их кавалерия больше нам не страшна.

— А как же их батареи? — поинтересовался Мартин, стоящий тут же на смотровой площадке.

— А вот с этим плохо, даже я сказал бы, совсем худо, — иным голосом произнес лжемайор, увидев, как филанийцы готовят к стрельбе два десятка дальнобойных орудий, — но, как говорится: «Гентар не выдаст, вампир не съест!» — скаламбурил не павший духом усач. — Не боись, ваша Ученость, не первый день воюем!

Анри сказал что-то еще, но товарищ его уже не расслышал, поскольку воздух пронзали оглушающим свистом летящие в форт ядра.

* * *

— Ну вот и все! Еще четверть часа ребята постреляют и этот чертов форт в щепу разнесут! — хмыкнул генерал, одарив стоявшего перед ним Аке гордым взглядом победителя. — Тех, кто выжил, голыми руками возьмем, офицеров перестреляем на месте, а солдат в рудники. А ты тут философию развел: предварительная разведка, рекогносцировка, потери, понимал бы что в искусстве войны, мужлан!

— Насчет мужлана — отдельный разговор, твое Превосходительство, — без тени уважения произнес мрачный Аке, чем вызвал крайнее недовольство двух находившихся в генеральской палатке полковников. — А вот за то, что ты всю кавалерию положил, прямо сейчас ответишь!

— Кавалерия, а что кавалерия?! Ты хоть знаешь, мужицкая твоя рожа, на сколько золотых эти хвостатые проглоты овса в год жрут?! Кавалерия полегла, казне легче! — привел сомнительный аргумент филанийский полководец и кивнул своим офицерам, которые тут же положили ладони на рукояти мечей. — Пшел вон из палатки, ополченец, пока я не приказал всыпать тебе розог, на заступника твоего, маркиза, не надейся! Его голос с сегодняшнего дня ничто, паршивый трус, даже на войну не явился!

Старшие офицеры уже были готовы наброситься на ополченца и силой выпихнуть его наружу, но в этот миг полог распахнулся и в палатку вошел рослый капитан в мундире курьера генерального штаба.

— Из Альмиры, господин генерал, — произнес офицер, протягивая удивленному старику пакет.

— От кого, капитан? — спросил командующий, но едва дотронулся пальцами до бумаги, как тут же схватился за горло и повалился на пол.

Оба полковника кинулись на помощь начальнику, но тут же получили по головам кулаками: один пал жертвой штабного капитана, другой — не сдержавшего свой гнев Аке.

— А ты кто таков? — проворчал охотник, явно вошедший во вкус рукоприкладства.

— Я? — переспросил офицер, на глазах у моррона превратившись в Патриуна-младшего. — Неужто ты меня не узнал? А может быть, в таком обличье тебе со мной говорить сподручней будет?

В следующий миг глазам, быстро хлопавшим густыми ресницами, предстал сутуловатый старичок в сутане, Патриун-старший.

— Ты кто таков?! — На этот раз возглас моррона был вызван не удивлением, а испугом.

— Потом объясню, — отмахнулся Патриун, на этот раз превратившись в капризного спесивца-генерала, — точнее, не я время на пустые россказни тратить буду, а твой друг Вуянэ, в ловушку «полковника» попавший. Он меня к тебе послал, чтоб братоубийство остановить. Разве ж это дело, что моррон на моррона руку поднял?!

«А об этом ты откуда знаешь?» — было написано на лбу неспособного проронить ни слова Аке.

— Я пока генералом побуду и друзей твоих, морронов, от смерти спасу.

— Это как?

— В плен их возьму, — невозмутимо заявил новоиспеченный генерал филанийской колониальной армии. — Потом скажешь, что меня, то бишь его, — дракон пнул носком сапога бесчувственное тело валявшегося под столом генерала, — свалил с ног неожиданный приступ болотной лихорадки. Их, кстати, тоже, — кивнул Патриун в сторону двух распластавшихся офицеров. — Ты не беспокойся, ты им в рот несколько капель микстурки вот этой накапаешь, и они недели две в себя не придут, а потом, когда очнутся, совсем ничего помнить не будут. Ты же потом руководство войсками возьмешь и обратно победным маршем их в Марсолу приведешь. Маркиз Вуянэ в подвале особняка Онветты находится, только когда вытаскивать его пойдешь, захвати с собой кирку поострее, камня много долбить придется. Ну все, ты пока здесь посиди, а мое дело — доблестными филанийскими войсками командовать, точнее, тем, что от них идиот-генерал оставил, — произнес Патриун и, не дожидаясь реакции обомлевшего охотника, покинул генеральскую палатку.

* * *

После получасового обстрела от форта остались лишь одни головешки да воспоминания. Сыгравший злую шутку с герканцами ветер сносил дымовые облака в их сторону и сделал ответный огонь из мушкетов совсем невозможным. К счастью, у Анри был богатый военный опыт, и он вовремя сообразил, как уберечь от смерти солдат. Он убрал их со стен и приказал расположить поредевшие роты возле озера, у самой кромки воды, докуда не долетали ядра противника.

Уже через пять минут после того, как стихла канонада, филанийская пехота вместе с отрядами ополчения выстроились по ту сторону бранного поля. Вот-вот они должны тронуться с места под барабанный бой и началась бы последняя фаза не очень долгого боя возле озера. Ни у Мартина, ни у усатого ворчуна, обратившегося с пылкой речью к обреченно взиравшим на маленькие фигурки врагов солдатам, не было иллюзий, когда и каким образом все закончится. Некоторые служивые тайком поглядывали на озеро, раздумывая, стоит ли бежать или лучше остаться сражаться. Потенциально готовых к самовольному отступлению солдат удерживал в строю лишь закон герканской армии, безжалостно каравший дезертиров, даже если их преступление и не было доказано. Вернувшихся без офицеров воинов ждал скоротечный трибунал и смерть на суку ближайшего дерева.

Конечно, настроение было упадочническое. Стены форта не только давали укрытие от вражеского свинца, но и поддерживали боевой дух, создавая иллюзию относительной защищенности. Не стало стен, и бравые солдаты были недалеки от превращения в безвольное стадо. Тоже не очень воодушевленные последними событиями пастухи-офицеры выполняли свои обязанности довольно вяло, лишь боясь сердитого усача, бегающего кругами, орущего на всех подряд и из последних сил пытавшегося подготовить полки к сражению.

Спасти герканцев могло лишь чудо, и оно, как ни странно, свершилось. Со стороны вражеского стана заместо барабанной дроби послышалась лишь отрывистая трель флейты, и на поле появился одинокий всадник, державший в руках древко с развевающимся наверху белым флагом.

— Это что за новость? — удивился Анри, неожиданно выросший за спиной прильнувшего к окуляру подзорной трубы Мартина Гентара. — Они что, солдатам в плен предложат сдаться, если те сами офицеров перевешают?

— Скажу тебе больше, — нахмурился Гентар, — эта «новость» не просто «новость», а «новость» в генеральском мундире. Ты когда-нибудь видел парламентера-генерала?

— Ладно, посмотрим, что Его Филанийское Превосходительство нам скажет, — Анри хмыкнул и сплюнул под ноги, что означало отрицательный ответ.

Герканские солдаты получили приказ не стрелять, и командующий филанийской колониальной армии беспрепятственно подъехал к крытому навесу армейского нужника, единственному уцелевшему в форте строению, на хлипкой крыше которого теперь размещался командный пункт.

— Господа морроны, приветствую вас! — озадачил товарищей генерал, чье старческое лицо мгновенно преобразилось и помолодело лет на тридцать.

— Ты?!!! Но ты же умер?! — скорее простонал, нежели выкрикнул Мартин, узнавший в самозванце-генерале бывшего соратника-дракона, погибшего на его глазах около сотни лет назад в главном соборе Альмиры.

— Я это, я, но только так не ори, — прошептал филанийский генерал, боясь, что их услышат стоявшие шагах в двадцати офицеры. — Мы с Живчиком тут в историю одну прескверную попали и случайно выяснили, как некая группа мерзавцев-симбиотов четверых уважаемых морронов и одного меня долго за нос водила.

При упоминании о симбиотах Мартин пронзил не воспринимавшего ранее его догадки Анри торжествующим взглядом, но в глазах боевого товарища по-прежнему был лишь один вопрос: «Что это за фрукт?»

— Одним словом, стравили вас друг с другом, как детишек малых, — продолжил генерал. — Рассказал бы я вам эту сказку забавную, да только время не терпит. Дел у меня по самое горло, так что буду краток и перехожу к изложению сути. Как командующий филанийскими войсками в этой Индорием забытой дыре, предлагаю вам и вашим солдатам капитуляцию на почетных условиях, то есть при оружии, под дробь барабанов и так далее, и так далее… Вы, господа герканцы, дружно маршируете в Марсолу и тут же вступаете в ряды ополчения. При помощи Аке откапываете бедолагу Вуянэ, а затем пьете мировой бочонок пива и продолжаете вершить дела во благо вашего драгоценного человечества… Ну так согласны или нет?

— Согласны, — не раздумывая, закивал козлиной бородкой Гентар и тут же больно ткнул Анри, собиравшегося пуститься в расспросы, острым локоточком в бок.

— Давайте, господа морроны, давайте! Давайте провернем это дельце как можно быстрее, чтобы через четверть часа на этом поганом озере ни одной душонки хоть человеческой, хоть морроньей не было.

— А это еще почему? — удивился Мартин Гентар, но в ответ получил лишь взгляд, завораживающий взгляд желтых глаз с вертикальными темно-фиолетовыми прожилками, однозначно говорящий: «А вот это, старичок, совсем не твое дело!»


Эпилог

Сначала была боль, адская, всепоглощающая боль, пронизывающая каждую мышцу, каждую косточку. Затем она ослабла, наступило странное состояние, похожее на дремоту, когда ты слышишь звуки окружающего мира, чувствуешь дуновение ветра, касающегося твоих щек, но не можешь ни пошевелить пальцем, ни открыть глаз.

Ему казалось, что его безвольное, размякшее, разобранное по частям тело очень-очень низко парит над землей, и лишь остаточная тупая боль в спине и затылке была той тонкой ниточкой, что не давала воспарить ввысь. Она привязала тело к земле и намертво приковала бессмертную душу к поврежденной, жалкой оболочке из плоти. Впрочем, это были лишь ощущения, которые куда более изменчивы, чем вкусы, пристрастия и прочие особенности индивидуума, превращающие его в личность.

Вскоре все изменилось: боль на время ушла, по расслабленным членам пробежало приятное тепло, а глаза сами собой раскрылись и увидели черноту, но не из-за того, что он ослеп, а просто потому, что лежал на животе и упирался носом в землю.

«Нужно подняться!» — подумал Штелер и тут же усомнился, что его изрядно пострадавший организм способен на такой подвиг. Однако руки довольно легко оттолкнулись от земли, и, сам не понимая, как такое могло случиться, полковник очутился на коленях.

Близилась ночь. Глазам коменданта предстало бранное поле и то, что осталось от стен форта. Куда ни падал взор, везде были трупы. На месте былого ристалища царила страшная, леденящая кровь тишина, нарушаемая лишь недовольным карканьем кружащих в небесах стервятников. Птицы почему-то не решались спуститься на землю и приступить к долгожданному пиршеству.

Слегка повернув голову налево, Штелер понял, в чем кроется причина странного поведения падальщиков. На лафете перевернутого орудия сидел человек и, напевая себе под нос какую-то незнакомую песенку то ли на филанийском, то ли на виверийском, грел руки над маленьким, затухающим костерком. Пробуждение полковника не вызвало со стороны незнакомца никакой реакции до тех пор, пока Штелер не поднялся с колен и, шатаясь, как пьяный матрос, не направился в сторону манящего теплом костерка.

— Рад вас видеть, господин полковник, живым и почти в здравии, — довольно бодро произнес человек, не отрывая глаз от вяло пляшущих языков пламени.

— Кто вы? — Губы раненого офицера едва шевелились.

— А это имеет значение? — вопросом на вопрос ответил чужак, к тому же штатский.

— Что вы тут делаете? — не получив ответа на первый, полковник машинально задал второй вопрос.

— Любуюсь, получаю эстетическое наслаждение, — на этот раз вступил в разговор невозмутимый мужчина. — Вам, наверное, не понять, как можно любоваться полем, где правит бал смерть, но если отстраниться от негативных эмоций и собственных страхов, то это все равно, что очутиться на картине гения-баталиста. Такие сочные краски, такие цвета, одна композиция чего стоит! — с восхищением заявил странный человек, а затем посмотрел раскачивающемуся перед ним раненому в глаза. — Думаю, вам теперь стоит направиться в Марсолу, обратно пути уже нет. Не бойтесь, там теперь все ваши, празднуют по кабакам, что не стали кормом для птичек. Филанийцы хорошо отнеслись к пленным, каторга на рудниках вам не грозит.

— Кто вы? — во второй раз задал вопрос Штелер.

— Возьмите мой плащ, по ночам холодно. И вот еще, — не посчитавший нужным представиться мужчина протянул офицеру перевязь с двумя пистолетами и кинжалом, — возьмите, полковник, путь до Марсолы неблизкий, пригодится, а нормального оружия вам сейчас здесь не найти… одни обломки.

Комендант не стал в третий раз просить незнакомца представиться, а вместо этого просто кивнул в знак благодарности и принял щедрые дары. Высокий мужчина тут же поднялся и, затоптав еле тлевший костер сапогом, собрался уходить.

— Постойте! Что я для вас могу сделать? Чем отблагодарить?.. — произнес Штелер, но осекся под пронизывающим его насквозь взглядом красивых карих глаз.

— Не утруждайтесь, мне это уже ни к чему, — улыбнулся в ответ мужчина. — Хотя знаете что… А подарите-ка мне на память о нашей встрече ваш мундир!

— Зачем? — удивился Штелер, растерянно оглядывая свою залепленную кровью и грязью одежду.

— Просто так, — пожал плечами незнакомец, — вам ведь он уже не нужен.

Коменданта поразила необычная просьба, наверное, сумасшедшего бродяжки-художника, но он не стал спорить и углубляться в бессмысленные расспросы, просто снял бело-желтый и красный от крови мундир с рваной прорезью от удара меча на спине и кинул его в руки странного человека.

— Прощайте, господин полковник! Надеюсь, вы не пожалеете об этом дне, — произнес на прощание незнакомец и, одарив растерянного офицера дружелюбной улыбкой, направился к озеру.

Решивший перейти границу и отправиться в герканские владения Патриун пребывал в прекрасном настроении, и тому было целых три причины. Во-первых, он сорвал коварные планы симбиотов. Во-вторых, получил незабываемое впечатление, собственными глазами увидев появление на свет нового моррона, зрелище редкое и чарующе таинственное. И, наконец, в-третьих, — ему удалось заполучить настоящий офицерский мундир с эполетами полковника. А в чем иначе ему было заживо хоронить зарвавшегося симбиота, незаслуженно назвавшегося «полковником»?


passiivi-passivnij-neopredelyonno-lichnij-zalog.html
passiv-stradatelnij-zalog.html
    PR.RU™